Первый обычный криминальный аборт
Труп этой молодой женщины поступил из маленького северного военного городка под Кандалакшей. Даже глаза не закрыли. Господи, лежит голое тело на столе, взор голубой в потолок. Весь персонал, включая виды видавших старых и многоопытных циников-прозекторов, проходя мимо, изрекает одно и тоже слово – красивая! От живой, кроме отсутствия дыхания, отличается лишь цветом белого мрамора. Этакая статуя творения Микеланджело. Ну хватит лирики, где мой секционный нож? Через пять минут причина смерти ясна, как солнечный день – острая кровопотеря, правда из весьма пикантного места.
На поверхности эндометрия, то есть внутренней выстилки матки, здоровое вышкребленное пятно – явно беременность под пять месяцев, да и сама матка размерами и толщиной стенки этому сроку соответствует. Точнее? весь эндометрий отскребли, просто плацентарное место выделяется. В теле сосудики «схлопнувшиеся», крови осталось мало, видать за ночь вытекла в объёмах, несовместимых с жизнью. Эх, жалко, какую тётку загубили!
По образованию педагог, всего первый год, как после института. Муж - молодой офицер, семейная жизнь толком еще не началась. Елизавета Петровна, Лиза, Лизонька, Лизка – кому как. Ему – Лизонька. Законному мужу, соавтору беременности. А вот соображения, по каким Лизонька от ребёнка решила отказаться, для красавиц лейтенантских жен, увы, не редкость.
Лиза была коренной ленинградкой. Родилась и выросла в самом центре Северной Пальмиры, среди дворцов и коммунальных квартир, среди чистых площадей и грязных колодцев внутренних дворов, чёрных ажурных решеток и белых ночей, под холодными дождями и контрастом тёплого метро. Город был частью её, а она частью города. Лизка бескорыстно обожала Питер, Питер же воздавал ей за это вниманием и почестями – длинными, прилипчивыми взглядами парней и завистливо-колючими глазами девушек. Она была красива. Слишком красива.
Настолько красива, что ни в школе, ни в институте никто не рисковал с ней сблизиться. Может, в Универе, Меде или Техноложке всё было бы иначе – там парней много. Но не в Педе. В Педе мужичков мало, все они на виду, и свою самооценку берегут. Кто захочет связываться с фотомоделью с риском потерпеть сокрушительное фиаско? Мужики красивых боятся. По жизни они любят средних, а с красивыми они спят в мечтах. Со средними они кавалеры и властелины, а с красивыми они сторожа. И что можно противопоставить её внешности в свои двадцать с хвостиком? Она уже центр внимания, а ты ещё никто. Не получается паритетного начала. А институтская любовь – это чувство равных. Поэтому частенько очень красивые девушки при всеобщем почитании оказываются довольно одиноки.
На выпускной вечер новоиспеченных офицеров ЗРКУ – зенитчиков-ракетчиков – она попала практически случайно. Сама три дня назад выпустилась. Будучи прописанной у папы с мамой, осталась в Ленинграде, правда конкретной школы, как места будущей работы по распределению, пока не знала – городской Наробраз с приложением её учительского таланта ещё не определился.
Тут она встретила Максима. Могучее сложение, мужественное лицо. Новая офицерская форма так ладно подчеркивает мужскую фигуру, а всякие яркие блестяшки-эполеты даже как-то возбуждают. Дерзкий, но культурный и умный, без каких-либо намеков на собственную неуверенность, он так не походил на парней из ее педагогического окружения. Годы жизни в чисто мужских коллективах военных училищ и академий накладывают свой отпечаток – большинство курсантов не имеют повседневного опыта общения с противоположным полом, а когда с ним сталкиваются, то подсознательно включают свои привычные стереотипы, напрочь сбивающие дистанцию. Будь то гусар утонченной души или сапог-солдафон, всегда где-то внутри сидит Поручик Ржевский, в той или иной степени, конечно. А ведь именно Поручика так часто ждут всеми желаемые, но всеми избегаемые, красавицы. Именно Поручик и завоевал ленинградское сердце Лизоньки.
Она бросила всё и практически мгновенно, за месяц, выскочила замуж. Выписалась от родителей и уехала в Кандалакшу. Нет, Максим не был плох. Поручик, раздающий патроны, умело чередовался с корнетом, плещущим вина на званых балах. Если бы его часть стояла под Петергофом, то её жизнь, наверное, была бы счастливой. Однако специфика ракетчиков такая – глухие уголки, грязь по колено и скучно-сварливый коллектив офицерских жен, где все про всех всё знают. Это даже не провинция, это ссылка, это каторга, а Лиза отнюдь не разделяла взглядов декабристок.
Она вдруг поняла, что лучшие годы её жизни должны пройти в ДОСах – домах офицерского состава, где супруги начштаба и командира являлись главенствующей инстанцией, снисходительно патронирующей, или наоборот, злобно презирающей любую другую женщину, ведающими распространением импортных сапог и слухов, безоговорочно любящими лесть и подчинение. А она привыкла блистать! Блистать не получалось. Получалось гавкаться. Как-то сразу эта красавица своими столичными манерами вызвала ненависть полковых матрон.
Да и муж, казалось бы единственная и верная опора, ни с того, ни с сего всерьёз ударился в службу, гонял солдат и болел за матчасть*. Вдруг оказалось, что его мечта стать генералом требует для своего воплощения громадного напряжения сил и неразумной траты времени, забранного у неё и отданного бездушным радарам и ракетам. Она днями и вечерами оставалась в одиночестве, а вокруг одни болота и нет людей. Комары и криволесье, росомахи и прапора, солдаты и сержанты, особисты, замполиты, зампотехи и зампотылу. Господи, что же я Тебе сделала, что Ты посадил меня в эту дыру?! Снова так захотелось быть в центре ее Города с его многомиллионными обожающими глазами. Пусть похотливыми, пусть на секунду, но всегда в центре!
Лиза осознала, что двадцать три - это не конец, а начало. То, чем природа наградила её, а именно редкой красотой, всё ещё при ней, хотя и не будет долго. Что её красота в Городе означает реальные возможности, и что в институте она просто жевала сопли, вместо того, чтобы эти возможности использовать. А Максим должен понять простую истину, что она выше болот и сплетен жён комсостава. Она создана для Города, она любит Город, она не может без Города. Солдаты, радары и ракеты для неё не важны, как не важны и погоны, пусть даже полковничьи, но в такой дыре. Зарплата тоже ничего не значит – лучше с рублем по проспекту, чем с сотней по сопкам.
Стоило ей закрыть глаза, как ярким видением представал силуэт набережной Невы, Ростральные колоны и Зимний. А мосты! А подземка! Она останавливалась около тяжелых многоосных «Ураганов», когда те выползали из-за бетонного забора части. Специфический запах какой-то смазки или ещё чего-то мазутного напоминал воздух метрополитена. Вспоминались «Восстания», «Пушкинская», «Чернышевского», её родные станции...
В местной школе Елизавета Петровна с боем получила шесть часов в неделю – четыре урока и два часа на «домашку», учеников было мало, а офицерских жен-учителей явный перебор. Работа не могла скрасить одиночества. Муж уходил в шесть, а возвращался порой за полночь. Она пилила его за это уже месяца три, но результатов не было. Точнее результаты были – Максим совсем зациклился на карьеризме и стал высказывать откровенное недовольство поведением жены. Ему страшно не нравилась её дерзость и независимость в отношении супруг его начальников. Нашла коса на камень.
К сожалению Лиза подошла к пределам своего терпения на пятом месяце беременности. В тот вечер Максим вернулся совсем поздно – у его солдат были ночные стрельбы. Он грузно плюхнулся на обувную полку в прихожей и стал стягивать грязные сапоги. Лиза глядела на комки грязи, разлетавшиеся по чистому, только что вымытому линолеуму, глядела на свои осиротевшие туфли на высоком каблуке, которые здесь так ни разу и не одела, на мокрую плащ-палатку и вьющихся у лампы комаров. Злость и досада переполнили её:
- Как мне здесь надоело! Я вернусь в Ленинград, упаду и буду целовать асфальт Невского Проспекта!
Она выдержала без малого год и с неё хватит! И она высказала ему всё. Максим также в долгу не остался – началась перебранка на всю оставшуюся ночь. К утру оба сочли брак досадной ошибкой, а беременность её глупым следствием. Максим в последнее время догадывался, что Лиза уйдет, и страшно переживал за предстоящие алименты. Конечно, развод для советского офицера был солидным ударом по карьере – политотдел подобной «аморалки» не прощал. Однако без детей дело обстояло куда легче – разовая крупная пропесочка. А вот когда в дальнейшей жизни за послужным листом военнослужащего тянулся исполнительный лист суда, «аморалка» длилась до совершеннолетия брошенных отпрысков. Генеральские погоны автоматически переходили в раздел несбывшихся мечтаний.
Лиза тоже понимала, имей она ребенка на руках, хоть её финансовое состояние несколько улучшится (по советским понятиям офицеры получали много), но шансы нового старта заметно сократятся. А ей был нужен старт совершенно новой жизни, без старых хвостов. Беременность стала лишней по обоюдному согласию сторон. Только уже поздно – после трёх месяцев ни один абортарий за такое дело легально не взялся бы. Однако мир не без чудес и не без добрых людей – аборт пятимесячного плода был сделан прямо на следующий день после окончательного выяснения семейных отношений. А ещё через день, на утро после аборта, красавица Лиза была уже мертва.
В принципе, что три, что пять – для врача технически разница небольшая, а вот для женщины риск возрастает многократно. Хотя если в больничных условиях, то обычно и с такими сроками после абортов не мрут. Только полежать надо пациентке под врачебным наблюдением, как после родов. А тут вот какая история получилась: аборт Лизоньке сделали вечером и отправили ножками топать четыре километра по грязной дороге – глубокой колеe, набитой по болотам тяжёлой военной техникой. Лиза едва дошла домой и сразу легла спать. Максим опять явился поздно, с ней больше разговаривать не стал. Он увидел в ванной полотенце в красных пятнах и понял, что всё прошло как надо. Молча завалился на раскладушку в другой комнате.. А на утро его жена не проснулась. Матрас под ней тяжеленный стал, за ночь весь кровью пропитался.
Вот и закончили мы с Лизкой. В смысле вскрыли – ушили. Как всех – швом-косичкой, разве на белом обескровленном теле чёрная капроновая нитка резче выделяется. Пора бумаги писать. Только накатал я протокол, как является капитан, следак из военной прокуратуры. Он уже по месту пошустрил и кое-чего по делу накопал.
В той части, где служил муж покойной, был очень интересный майор – начмед. Давным-давно закончил он гражданский мединститут со специализацией по гинекологии. Потом попал по обязаловке в армию, где в те времена была и зарплата повыше, и хлопот поменьше. Там и прикипел. Дорос до начальника медицинской службы полка, но свою первичную специализацию не забыл. Ну в нормальном советском полку на тысячу военных мужиков одна женщина-военнослужащая приходилась. Обычно сидела такая «зеленая юбка» на должности какой-нибудь машинистки в штабе. Жёны офицеров военнослужащими не являлись.
А раз контингента нет, то и легальной гинекологией начмеду заниматься не приходилось, вот он и занялся нелегальной. В основном абортами среди жён. Следак к этому майору умудрился в гараж залезть, так там подвал весь был белым кафелем обложен, стояло гинекологическое кресло и стерилизаторы, полные специфического хирургического инструментария. Короче, все по науке. По науке, если бы своих пациенток домой сразу не гнал. Ох не люблю я коллег в погонах сажать, да приходится. А в этом случае и без сожаления.
__________
*Материальная часть – техника и другое вооружение
© А. Ломачинский
