Спица

Ну вот мы наконец и дошли до неё, до главной героини народного фольклора, мифической исполнительницы криминальных абортов. До Одной Бабки! Ну знаете «и тогда пошла Она к Одной Бабке...» На самом деле «одни бабки» такое дело практикуют крайне редко, и даже их консультативно-методическая помощь зачастую оказывается совершенно иной, чем об этом говорит молва.

Молодая женщина от этих старушек куда чаще слышит «Да рожала бы ты, милая, не бери грех на душу, не губи ребятёночка...», нежели «возьми земли с кладбища, да две жабы, да полынь-травы с придороги...» и т.д. по теме. Исторически, конечно, мы вполне допускаем, что во времена Ивана Грозного «одни бабки» только этим и занимались, в перерывах между нормальной повитушьей деятельностью или древне-акушерским родовспоможением, а также снятием сглаза и порчи. В наше время «одни бабки» полностью переквалифицировались в мирных пенсионерок, больше озабоченных уничтожением колорадского жука на огородах, нежели человеческих зародышей в матках. Хотя кое-какие носительницы этого средневекового ремесла всё ещё живы.

Это был туп молодой женщины. Если не смотреть на striae gravidarum – специфические растяжки кожи на животе, говорящие о перенесенной беременности больших сроков, то можно сказать, что это девушка. Ей шёл всего двадцать четвёртый год, а выглядела она и того моложе. Эти стрии, белесые зигзагообразные линии, сформировались около двух лет назад и к данному делу никакого отношения не имели – у неё был нормально рождённый ребёнок.

На вскрытии обнаружился весьма интересный синдром тромбоза печёночных вен, или синдром Budd-Chiari. Печень при этом напоминает мускатный орех – у того похожий рисунок на срезе. Вообще-то этот синдром - идиопатическая редкость, то есть когда причину тромбоза установить просто невозможно, однако в этом случае причина была, хотя и не совсем обычная по теориям патогенеза. Причиной такого тромбоза стал едва начавшийся, восходящий из малого таза перитонит, или воспаление брюшины, а вот самой главной первопричиной этого воспаления явился криминальный аборт, неудачно выполненный одной бабкой.

Тамара вышла замуж три года назад за парня, а точнее мужчину, намного старше себя. В селе Василя прозывали «Кулаком». В свои тридцать пять он умудрился отгрохать единственный на деревню двухэтажный дом, всегда имел относительно новую машину, коих сменил не одну, и вёл солидное хозяйство. К удивлению и зависти селян Кулак занялся «цветочной выгонкой», чрезвычайно трудоёмким и кропотливым делом. Он ездил на юга за тюльпановой луковицей, скупал её там мешками. За каждую штуку платил от пяти до пятнадцати копеек. А дома по несколько раз в году к нужному празднику «выгонял» в своей теплице разом по несколько тысяч тюльпанов.

Так, ценой своей жизни и ранее накопленных соков в тёплых, но голодных условиях короткого светового дня, маленькая луковка дарила людям прекрасный цветок, который тут же перепродавался цветочникам-лоточникам из Ленинграда от полтинника до полутора рублей. Ну а те с лотка ставили от рубля до трёх. Цепочка «производитель-продавец» считалась в Союзе абсолютно нелегальной, но и абсолютно не преследуемой, так как «частники» обеспечивали, наверное, 99% цветочного рынка. Числился Василий колхозным сторожем, где его мало кто видел. Наверное, зарплату за него получал председатель колхоза. Да и не нуждался Василий в казёной копейке, ему и своих рублей хватало.

Понятно, что в колхозе Василь был мужиком видным, но не в плане внешности. Маленький, щуплый, веснушчатый и белобрысый, с крупной залысиной и серыми, казавшимися прозрачными глазами, он на звание первого парня на деревне явно не тянул. Однако, будучи холостым, практически непьющим и самым богатым, он оставался очень завидным женихом. Мать Василя пилила его почти ежедневно, что кому это он все настроил и на что деньги копит, если ни семьи, ни детей у него нет. Жениться надо! Жить по-людски надо, счастливо и весело, а не одними трудами. Что ей толку с соседской зависти, если стала уж вон какой старой, отца его, мужа своего, уж схоронила, а тот и внуков не увидел. Наверное, и сама уж такого счастья не дождётся. Василий у неё был единственный сын. Давным-давно она сильно застудилась, и детей у неё больше не было. Оттого так хотелось старенькой матери внучат.

Наконец Василий сказал свое долгожданное «ладно, мать, наверное и вправду пора жениться». В их колхозе были одинокие женщины его возраста. В основном или оставшиеся в девках дурнухи и дуры, или вполне приличные селянки с детьми, рано «овдовевшие» из-за отсидок своих экс-мужей на зонах. Мужики туда залетали частенько, в основном из-за глупых преступлений по пьяной лавочке. Брать разведённую или дурнуху ему не хотелось. Тут и сосватали молодую Тамару.

До этого дня сама Тамарка смотрела на собственную перспективу весьма мрачно. Оставшись работать обычной птичницей в родной деревне, она ежедневно крутилась среди баб, зачастую тоже с частыми пьянками и скандалами. Мужиков вокруг не много, а свободных достойных претендентов нет совсем. Наиболее дельные парни предпочитали после армии подаваться на жительство в города. Деревня пустела и «взрослела», если судить по среднему возрасту оставшихся. Она не пошла бы за Василя из-за одних его денег, машины и красивого большого дома, если бы у неё была бы хоть какая-то иная любовь. Но такой не было, и, что самое мрачное, даже не предвиделось.

На сватное дело споро подрядилась Игнатьевна – известная деревенская сплетница и сводня. Будучи уже на пенсии, она мало уделяла внимания своему хозяйству, а муж её, «Дед Карасик», предпочитал больше рыбалку и излияния, нежели сельский труд. Сажали они меньше чем пол-огорода картошки, грядку капусты и немного иного овоща, мотивируя скудость своим возрастом. Большая половина двора была покрыта многолетним девственным бурьяном, местами уже с весьма высокими кустами бузины. Свиньи у них часто дохли от недосмотра, зато Игнатьевна умудрялась за день оббегать кучу дворов, собирая и разнося «новости».

О решении Василя она узнала от его матери первой и тут же подвела свой конструктив в виде предложения взять Тамарку. Игнатьевна прихватила пару бутылочек знаменитой сладкой бражки фирмы Деда Карасика и через час уже была на птичнике, где до конца рабочего дня перемывала эту возможность с самой Тамаркой. Для Тамары предложение оказалось полной неожиданностью. В свои двадцать один она не смотрела на тридцатипятилетнего Василя. Нет, пока никаких настоящих сватов не надо, дай месячишко подумать. И лучше бы было, если бы он сам пришёл. На селе давно уж отвыкли от такого посредничества, не крепостное же право на дворе, ей Богу. Так вот ему и передай!

Игнатьевна передала, «дописав» послание от себя, что мол девка не спит не ест, как Василя любит и о свадьбе мечтает. Был май, самое затишье в цветочных делах. Уже пошёл тюльпан и нарцисс с открытого грунта, и тепличникам можно было немного отдохнуть. В ближайшую субботу Василий отмыл до блеска свой «Жигуль» и предложил Тамаре съездить с ним в Ленинград. Просто так, без цели прогуляться, отдохнуть. Она согласилась, отстирала свои единственные джинсы и новую ветровку, пусть несколько заурядную, но имортную и яркую.

Рано утром они поехали. В привычном месте, в тихом дворике-колодце бросили машину, дальше на метро добрались в центр. Сходили в Эрмитаж, потом прошлись по магазинам Невского. В переходе Гостиного Двора какой-то спекулянт, вероятно, по простенькой Тамаркиной одежде опознав селян из глубинки, предложил импортные сапоги за двести рублей. Зарплата птичницы была около сотни. Тамара протестно замахала руками, но вступился Василий и предложил померять. Тут же зашли в боковой коридор Гостинного, где Тамара сунула ногу в сапог. Обувка по размеру, на ноге сидит так, что и разнашивать не придётся.

Спекулянт стал умолять поторопиться, крутить головой по сторонам, оглядываться, нет ли ментов. Однако Василий без всяких комплексов спросил: «Ты фарца или кидала? Второй-то сапог при тебе?». Фарцовщик обиженно достал из коробки второй сапог, а Василий две желто-серых бумажки с Лениным. Торг совершился, и Тамара стала обладательницей вещи, о которой и мечтать не могла. На танцах в их клубе все девчонки помрут от зависти!

Довольные, они ещё немного пошатались по Гостиному. Василь ходил из отдела в отдел, придирчиво выбирая подарки для будущих родственников. Наконец решил, что надо – уже к вечеру купил красивую кофту для Тамаркиной мамы и спиннинг для отца. Похоже дело серьезное, раз прям так сразу подарки родителям. После музея магазин окончательно вымотал, а к усталости присоеденился голод. Покушали в простой кафешке, выкидывать деньги на рестораны Василий считал глупостью – наедаешься так же, а дерут дорого.

Приехали домой поздно, уставшие, но довольные. Родители не спали, и подарки пришлось вручать тут же. Получив благодарности и приглашение к завтрему на обед, но отказавшись от чарки на посошок, Василь поехал домой. А на следующий день к трём дня, в новой белой рубашке и добротной кожаной куртке он снова пришел к ним в дом. Будущий тесть не стал ставить обычный самогон, а достал «беленькой казёнки», обычную бутылку русской водки. Василий признался, что пьянеет он быстро, поэтому пить особо не любит, но под уговоры потенциальных родственников бутылка быстро опустела. Сразу появилась вторая, которая под пельмени тоже быстро опустела. А тогда уже появился самогон.

Это оказалось выше Васькиных способностей, и через минуту после первой самогонной стопки он вылетел во двор, на свежий воздух. Земля крутилась, и его тошнило, правда, пока не до рвоты. Василя бережно подхватили под руки и повели в дом на кровать. Только он принял горизонтальное положение, как головокружение резко усилилось, к горлу подкатил комок, а ещё через секунду непьющий Василь громко блевал фонтаном в заботливо подставленный тазик. Официальное знакомство с семьей состоялось.

Ему было так плохо, что домой он не пошёл, с благодарностью приняв предложение полежать до завтра. Утром неистово болела голова, хотелось пить и было страшно открывать глаза. Но вот появился будущий тесть со стаканом «самгарита». Самогонка показалась сладковатой, – явный признак большого перепоя, - однако подействовала. Головная боль утихла, а на старые дрожжи быстро развезло до умеренно пьяного состояния. На поговорку тестя «один день пить, что воду рубить», прозвучавшую, как команду к продолжению банкета Василий ответил решительным отказом и пошёл домой. На все вопросы своей матери он ответил одной единственной фразой, что в тот дом ходить нельзя, если сдохнуть не хочешь, и снова завалился спать.

Однако фиаско не произошло. В понедельник, окончательно отойдя от пьянки, Василий подъехал к Тамаре на птичник, встретил её и отвез к себе домой. Старушка мать как-то старомодно, но осторожно, спросила, а знают ли Тамаркины родители, что она здесь, а то чего люди скажут... Василий обнял маму и просто сказал, что его меньше всего волнует, о чём говорят люди. Они пошли на второй этаж. Тамара впервые переступила порог дома Василя и поразилсь не только его размерами. Дом был полностью кирпичный, с громадными окнами, стены с моющимися обоями, на полу везде паркет, кухня и санузлы в кафеле, кругом батареи водяного отопления, как в городе.

Василий гордо водил её по своему хозяйству, рассказывая про чудо котёл, которому хватает трёх вёдер угля в сутки. Про туалеты с унитазами, про ванну и душ с горячей водой. Показывал импортную стиральную машинку и отдельную собственную канализацию, что заканчивалась в громадной крытой яме в конце огорода. Ей, привыкшей к насквозь продуваемому «теремку» с вонючей дыркой и еженедельным походам в их сельскую баню, к корыту для стирки и гремящим рукомойникам со льдом по утрам, всё это казалось чудом. Но главное, в доме не было печи! На кухне стояла обычная городская газовая плита, ясно что от баллона, а в зале первого этажа сложен большой красивый камин. Похоже, эта «печка» вообще девственной чистоты, по признанию Василя камин они почти никогда не топят.

Василь ничего не привирал, даже ни разу не погордился своими «умелыми руками», что делали все без исключения мужики, даже выполнив сущий пустяк, типа грубо сбитого курятника. Хозяин честно рассказывал, что когда дом строили, сам он делал очень немного – добывал материалы, платил работягам и кормил их, ну и иногда помогал в черновой работе, там сделать замес цемента или кирпичи поднести.

Они зажгли камин, уселись на красивый диван и придвинули к себе низкий столик. Стало тепло и уютно. О таком Тамара только читала в кижках «про буржуев» или видела в кино. «Сейчас он достанет бутылку какого-нибудь дорогого пойла и тонкие стаканы» - подумала Тамара, продолжая ассоциации. Василий достал книжки по цветоводству. Оказалось, это целая сложная наука, тонкости которой он постиг в совершенстве. Сорта и земляные смеси, температурный режим, специфика отопления и поддержания влажности... Всё настолько отличалось от её привычного «вскопали-посадили».

И ей захотелось здесь жить. Ей захотелось, чтобы её будущие дети игрались у красивого камина, а не у грязной растрескавшейся «голландки», дающей копоть и сырость. Ей захотелось по субботам ездить в Ленинград, а не отыскивать своего мужа по дворам и оврагам. Ей очень захотелось, чтобы деньги шли вот так, от каких-то малознакомых людей, а не авансом и зарплатой из окошечка сельсоветовской кассы. Много денег. Она не полюбила Василя, но она полюбила его жизнь и настрой его мысли. Слова его, в общем-то такие простые, отнюдь не казались нарочитым примитивом, чем так любили козырнуть их селяне. Заговорили о том, как жить богато, и Василь вдруг сказал:
- Ты знаешь, Тамара, а ведь самое дороге слово это «нет». «Да» - это очень дешёвое и плохое слово...

Тамарка испугалась. Наверное, Василий как-то странно намекает ей на некий символический ответ, который, если всё пойдет хорошо, ей придется ему давать. Или даже говорить прилюдно на свадьбе. Но всё оказалось куда сложнее. Дорогое «нет» и дешёвое «да» были основой «кулацкой» философии. Например Василий научился говорить «нет» всему тому, что его окружало. Это нет пьянкам и лени, нет дружкам, и нет просьбам со стороны о чем-нибудь за просто так. Он бережёт своё время, свой труд и свои деньги – и поэтому нет перекупщику с плохой ценой. Он торгуется, он не боится, что о нём плохо подумают. Он никогда не скажет «да», если какая-нибудь мелочь ему не до конца понятна. Он никогда не скажет «да», если есть хоть какая-то возможность его «обуть». Пусть он жадный, но он честный. Это его дело, и это его деньги. Он не любит говорить «да» другим. Но ей он это говорит...

Вот и вышла на улицу их помолвка. Сорока Игнатьевна споро разнесла её по дворам. К Тамаре стали подходить, с чем-то поздравляли, на что-то намекали. От людей в возрасте она постоянно слышала поговорку, что «старый конь борозды не портит». Туже самую поговорку она слышала и от сверстниц, правда с ехидным дополнением «но и глубоко не вспашет». Она смирилась. Она взяла пример с Василия, её перестало волновать, что про неё скажут люди.

Скоро сыграли свадьбу. Тамара не была девочкой и знала сладость любовных утех, пусть те и случались крайне редко. Однако до свадьбы она с Василем в постели не была. Да и после свадьбы, став полноправной хозяйкой в доме, она с трудом воспринимала себя его женой. Она очень уважала его, но как-то... Больше как отца, ну может не совсем так, тогда как некого старшего брата. В близости с Василём Тамара была предельно скована, хотя никогда не отказывала в его простеньких делах. Он делал их быстро, а она лежала под ним с закрытыми глазами. Ей не было противно, но ей и не было сладко. Ей было никак.

Она быстро забеременела и родила малыша, такого же щупленького и худенького, с жиденькими и белесыми как лён волосами, с такими же полупрозрачными серенькими глазками. Бабушка во внуке души не чаяла, постоянно сравнивала его с Василиём и говорила, что так похож, что сама бы с родным сыном перепутала. Мальчик был не капризный, хорошо брал грудь и особых хлопот не доставлял. Тамара считала себя вполне счастливой. А как сыну исполнилось полтора года, Тамара решила, что насиделась дома достаточно, оставила внука бабушке и вышла на работу на свой птичник.

За время Тамаркиного отсутствия все молодые птичницы поуходили, кто на ферму, кто в контору, а кто вообще уехал в город. Остались только сорокалетние. Месяца три шла обычная размеренная сельская рутина, но тут появился Гришка-цыган. Вообще-то о происхождении Григория ходило много легенд. Самая реальная гласила, что вроде его мать, Варька, сама чернявая со значительной помесью цыганской крови, нагуляла Гриню не то от грузина, не то от азербайджанца, когда ездила по путёвке куда-то на юга в дом отдыха. Муж у Вари сидел, а по освобождению к ней и возвращаться не стал. Жила Варька без родни, а без мужа стала совсем одинока – после «нагула» и родня бывшего мужа поотворачивалась. Вот и оставила себе нагулянного ребёнка, единственную опору на старость. Кличка Варька-цыганка породила кличку Гришка-цыган. А Гриня этой кличке соответствовал на все сто – озорной и бойкий, он был чернее смоли! Единственный такой среди умеренно-русого населения их деревни.

Она его прекрасно знала, ещё с сельской школы-восьмилетки. Он был младше её почти на три года, но известный на всю школу шалопай. После школы Гришка ушёл в сельхозучилище, когда Тамарка уже год работала на птичнике. В училище он был хулиган и двоечник, вечно влетающий в какие-то неприятные истории, и девчонки на него никогда серьезно не смотрели. Впрочем, он на них тоже. После училища Гришка с полгода успел поработать у них же на птичнике, а потом его забрали в армию. И вот теперь он вернулся и устроился к ним тем же механиком сельхозтехники.

Армия Гришку много чему научила. Он не только не забыл старое оборудование, но и понял как его чинить, притом весьма сносно. Вот чего до армии никогда Циган не делал, всё спихивал на дядю Антона, второго механика. Но Антон уже год, как работал с трактористами, и на птичник заходил редко. Оборудование старело и ломалось, а ремонтировать его было некому. С появлением Гришки дело быстро наладилось – пошли, казалось замершие навеки, транспортеры, закрутился кормоцех с его «рушалками» для зерносмеси и комбикормов. Бабья работа заметно облегчилась, стали выдавать больше яйца и птицы, повысилась зарплата.

Однако Гришку по-прежнему не уважали. Несмотря на свои дельные руки, он оставался тем же шалопаем – мог прогулять без причины, а, получив заплату, вовсю подражал «старшим по сроку службы», напивался до потери равновесия. Правда, запоев не допускал и остаток зарплаты отдавал мамке-Варьке, наверное чтоб сохранила от греха подальше.

И тут Гришка стал к Тамарке клеиться. Она ему раз чётко сказала, что по сравнению с её Василем Гришка просто никчемное дерьмо. Странно, но задиристый Гришка не обиделся. Он поджидал её у двери, а когда она входила, то прыгал и хватал её за сиськи или за задницу, ну прям как семиклассник. Тамара злилась, но не так чтоб сильно. Она никогда серьёзно не смотрела на него. Цыган лез целоваться, правда без какого-либо насилия, как бы в шутку постоянно признавался ей в любви. Тамарка все эти выходки списывала на то, что она единственная молодая птичница, и ему просто заигрывать больше не с кем.

Потом она стала его в наглую использовать – по её приказу Гришка таскал мешки с комбикормом, вывозил помёт, дробил мел и выполнял другую тяжёлую работу. Она стала в шутку позволять ему подержаться за сиську или легонько взять её за ягодицы. И вдруг в один момент она поняла, что нестерпимо хочет его. Пару дней она страшно боялась этого желания, а потом дала ему волю.

И тут случилось то, чего никогда с ней не было. Случился страшный кайф! До замужества у неё пару раз бывали оргазмы, но какие-то быстрые и поверхностные. Похоже, что роды что-то перестроили в её организме. Чувство было настолько сильным и долгим, что дрожь перешла в какие-то конвульсии, ей казалось что она проваливается в океан удовольствия. Тамаре страшно хотелось заорать. Она закусила рукав и едва сдерживалась.

Это было самое сильное чувство, самое приятное ощущение и самое высокое удовлетворение, когда-либо случавшееся за всю её жизнь. Она просто не знала, не представляла, что такое возможно у нормальной женщины. Нет, реально, такого не может быть! Но оно было.

На следующий вечер Тамара намекнула своему мужу, не хочет ли он чего? Она попросила его сильно «потрогать себя». Он старательно и долго тёр между губками, потом крутил пальцем вокруг дырочки, а молодая жена закрыла глаза и стала ждать возвращения своего блаженства. Ничего не произошло. Абсолютно ничего. Он попросился войти в неё, и она согласно кивнула головой. Все получилось как всегда, с самой первой брачной ночи. Никак. У неё на глаза навернулись слезы разочарования. Однако, даже воспоминания о вчерашней сладости ничуть не изменили Тамаркиного отношения к собственному мужу. Она нежно обняла его, это же отец её ребенка, её единственная и такая прочная опора в этом мире. Она вздохнула и заснула спокойной.

На птичнике она больше всего боялась, что все догадаются о её связях с Григорием. Она боялась, что Григорий сам сболтнёт по пьяни. Она боялась, что рано или поздно их элементарно застукают за этим делом. Она справедливо боялась всего, но давала ему всё чаще и чаще. Один раз, улучив редкий момент, когда они оказались на птичнике совершенно одни и полностью насладились друг другом, Тамара откровенно рассказала Гришке о своей проблеме с мужем и спросила его, в чем же секрет? Ведь Григорий не делал ничего особенного, ну разве что всегда любил минуты две-три потереть ей клитор. Она ведь просила своего мужа делать тоже самое, но от его ласк даже не завелась! Григорий сидел голый на мешке с комбикормом, и пытался понять проблему:
- Знаешь, Тамара, бабу, оно ведь... любить её надо! Чтоб баба выше, а мужик ниже.
Такого объяснения Тамара не поняла: - Это как? Верхом, что ли?
- Да нет, я не о позах. Я об этом... Ну... мораль, или как там оно по-культурному называется. Чтоб мужик слишком не выпендривался. Тогда баба ему не законфузится дать самым пошлым образом. Ты же мужа своего боишься! Ты же как с отцом родным спишь. Какой тут кайф? А я кто? Так, шалопай... Я тебя трахаю с любовью, но просто. И ты меня выше себя не ставишь, вот и разрешаешь себе подо мной кончать на полную.

Вдруг до Тамарки дошёл некий смысл такой деревенской сексологии, её непробиваемая логика и правда. Плевать, что она с Гришкой как простая сучка под кобельком, но куда страшнее было ощущение, что она не сможет переломить своё отношение к Василию. Однако семейная жизнь, комфорт, уют и достаток значили для неё слишком много, пожалуй, куда больше, чем возможность испытывать полноценные оргазмы. Она действительно ставит мужа на недосягаемую для себя высоту. Она не может себе позволить под таким кончать. Она лишь позволяет ему в себя излить, ровно для того, чтоб ему не было плохо. В мыслях она с ним не спит. А вот Цыган, это самая откровенная, самая пошлая фантазия наяву.

Тамара обняла своего сладкого Гришу-шалопая и попросила его уволиться. На следующее утро он уже сидел в Правлении, и высунув язык, писал заявление о переводе с птичника к механизаторам, мотивируя свои действия низкой зарплатой и сварливым бабским коллективом, где ему совершенно невозможно работать. Председатель просьбу удовлетворил, и Гришка отправился чинить трактора, полностью исчезнув из Тамаркиной жизни. На птичник вернулся молчаливый дядя Антон, у которого, пожалуй, уже и не стоит от пьянки и старости.

Однако беды не кончились – Тамара поняла, что беременна. Она не могла залететь от мужа, за последние два месяца была с ним лишь раз, тогда давно, перед последней менструацией, когда просила себя гладить и трогать. После этого он не настаивал, а ей было без надобности. Значит беременна она от Гришки-цыгана, и её ребенок будет кучерявым, чернявым и с большим носом. Доказать мужу, что это его ребёнок, будет невозможно, цыганская (или азербайджанская) кровь сильная. Надо сделать тайный аборт. Она вспомнила, как та же Игнатовна рассказывала про какую-то Захарьевну. Вроде живёт та на Седьмом Километре и делает аборты каким-то своим чудным методом, да так здорово, что лучше, чем в районной больнице у гинекологов – быстро и совсем не больно.

Седьмым Километром назывался маленький хуторок из двадцати дворов, и найти бабку Захарьевну оказалось совсем просто. Тамара пришла к ней в старую покосившуюся хату, где первые венцы сруба уже давно ушли под землю. Разноцветная крыша была явно «крыта по-бабски» – старая еловая дранка, какой уж не кроют лет этак тридцать, по верху кое-где прикрывалась толем и полосами рубероида. Тамара бережно несла пятьдесят рублей её собственных денег. Она никогда бы не посмела без спроса взять деньги у мужа, а тот совершенно не интересовался её зарплатой. Так у неё и скопился вполне приличный загашничек.

Захарьевна, или проще баба Люба, оказалась весьма подвижной бабулькой лет около семидесяти, может чуть больше. Тамара долго не могла приступить к делу, не могла решиться и рассказать о цели своего визита. Тогда баба Люба начала сама. Оказывается, с самого начала Отечественной войны она и её четыре сестры попали в оккупацию. Их отец погиб на фронте, а мать повесили немцы за связь с партизанами и как коммунистку-активистку. Заодно и выгребли абсолютно все продукты из их дома. Остались пять молодых девок от шестнадцати до двадцати трёх годков, и их старая бабушка. Еды у них совсем не было, и, чтобы не умереть с голоду, им пришлось побираться.

У своих взять было нечего, почти все так же голодовали, но можно было взять у немцев... за определённые услуги. Поэтому все они выжили, только вот периодически беременели. От этой напасти их избавляла родная бабка, баба Фрося, что померла в день со Сталиным. Поизбавляла, спасла внучек от стыда, а может и от лагерей. Как наши пришли, то СМЕРШ* про всякое такое тоже спрашивал. И ещё баба Фрося научила бабу Любу, тогда двадцатилетнюю девушку, как это делать.

С тех пор баба Люба многих девиц от сраму-то спасла, а вот самой в жизни не повезло – детей у неё нет. Да и муж бросил давно, когда Хрущев только пришёл. Да ты, дочка, не бойся – дело такое безопасное, и не больно совсем, мне баба Фрося два раза делала, в сорок первом и сорок втором, а после я и не пузатилась. Хоть и давно, а я помню хорошо, что никакой боли. Сделаю за минуту, и иди себе домой, а потом сама выкидыш родишь. Это чуть больнее, но тоже терпимо. Геморрой и то сильнее болит.

Суть метода была предельно проста. Девушке надлежало снять трусы и залезть на стол, над которым висела лампа. Следовало опереться на шею и лопатки, а руками подпереть поясницу, и упираясь локтями в стол, поднять зад как можно выше. В этом положении следовало полностью раздвинуть ноги в стороны, так широко, как это возможно. У рожавших срамное место открывается само, и «дырку на соске», что внутри влагалища, хорошо видно (так баба Люба описала маточный зев и шейку). А вот у нерожавших срамота полностью не открывается, и её надо открыть, хотя бы два пальца левой руки туда всунуть и раздвинуть, чтоб «сосок с маленькой дыркой» увидать. Шибко узенькая «дырочка на соске» у нерожавших.

После этого «в дырку через сосок» вводится обычная вязальная спица, которой в матке прокалывают плод. Это абсолютно не больно, идёт немного воды и почти нет крови. Всё, можно идти домой, плода уже убили, и выкидыш будет обязательно – матка мертвяков не любит. Ты рожала? Ну так вообще легко будет. Никто еще не жаловался. Что? Спицы боишься! Так чего её бояться – сейчас на карандаш ваты намотаем, одеколоном обольём, подожгём и спицу над пламенем прокалим, любая зараза сдохнет! Сколько беру? Да рублей пять за работу думаю не жалко...

Тамара положила перед Захарьевной пятьдесят рублей с обещанием молчать, что её у себя видела. Без лишних разговоров скинула трусы, улеглась на стол, задрала свой зад и лихо раздвинула ноги. Баба Люба прокалила спицу, а потом нагнулась к Тамаркиному хозяйству. Хоть та и рожавшая, но её «срамота не открылась». Тогда баба Люба как можно глубже в срамное место всунула два своих пальца и что было силы их развела. Наконец она увидела «сосок с большой дыркой» рожавшей женщины. В эту дырку она и кольнула спицей несколько раз. Особо больно не было, хотя порой низ живота пронизывали короткие, резкие приступы острой боли, напоминающие то, что бывает у дантиста, когда тот задевает нерв в больном зубе. Но такая боль длилась всего секунду. Ну вот, дочка, и все. Тамара села на край стола. Из нее действительно вытекло немного воды с прожилками крови. Где-то внизу чуть побаливало, но вполне терпимо. Она поблагодарила добрую бабу Любу и пошла домой.

Не знала баба Люба самых азов женской анатомии. Уж скольким она девушкам так «помогла», но совершала она действие весьма варварское, и с медицинской точки зрения абсолютно безграмотное. Матка относительно влагалища стоит под определенным углом. Это о самой что ни есть обычной здоровой матке. Бывают матки, у которых этот угол больше, наклон несколько иной, а то и вообще не в ту сторону, что в народе называют «загибом матки». В таких случаях последствия еще тяжелее будут.

Анатомически абсолютно не возможно, уколов спицей в зев, и следуя по направлению самой влагалищной трубки, пройти в маточную полость. Есть определенная вероятность зацепить плодный пузырь и выпустить амниотическую, околоплодную жидкость, есть даже небольшая вероятность проткнуть плод, но основное действие получается совсем иным. Почти наверняка спица по прямой прокалывает шейку матки сразу в районе нижней губы зева, затем небольшой участочек самой маточной стенки и выходит в пространство в нижнем тазу между маткой и прямой кишкой. Очень большая вероятность проколоть саму прямую кишку и вызвать каловый перитонит.

Но в случае с Тамарой этого не произошло. Прямую кишку баба Люба ей не проколола. Хватило той дряни, что была на бабкиных пальцах, всунутых в Тамаркино влагалище. В пространстве между маткой и прямой кишкой пошёл перитонит, который полез вверх, где отток венозной крови с бактериальными токсинами идёт прямо в печень. От этих токсинов печёночные вены затромбировались. Нарушился кровоток во всей брюшной полости, и полностью отключилась функция очистки крови от ядов и продуктов распада организма (чем печёнка и занимается, и для чего она, собственно, нам и нужна).

Тамара без приключений добралась домой, а там почувствовала боль по всему животу и слабость (во всей её требухе кровь остановилась). Потом начало угнетаться сознание, так как организм стал ещё самоотравляться. Вызвали «Скорую». Когда врач приехал, то решить, что же произошло с больной, было практически невозможно. Состояние было тяжёлым. Её постарались отвезти в Ленинград, но она умерла по дороге.

А на бабу Любу нам Игнатовна помогла выйти. Как только следователь спросил, не знает ли она, кто тут в округе мог молодой женщине матку проколоть, так та и привела по адресу. Бабка Любка поотпираться решила, да без толку – и смывы со стола, и сама спица следы биологического материала имели, кстати, идентичного с Тамаркиным. Бабулю посадили, Тамарку похоронили, а Василий остался доживать свой век бобылём.

А ведь часть и его вины в этом есть! Разве трудно было с первой брачной ночи спросить свою жену, хорошо ли ей с ним? Не стесняясь обсудить, кончает ли она? Действительно, самое дорогое слово - «нет», особенно когда его не говорят.

__________
*Смерть Шпионам, отдел НКВД времён Великой Отечественной войны

© А. Ломачинский