Есть такой медицинский препарат. Это вчера Санёк Толику рассказал. Санек не соврёт – он уже на третьем курсе мединститута. А вот Толику только на этот год поступать. Хотя может уже и не поступать... Ведь вчера припёрлась эта дура, Лариска, пришлось её тащить в парк, чтоб предки, не дай Бог, чего не заметили. А там ревела весь вечер, как белуга. Вот ведь какая стерва!
И не нравится она Толику ничуть, ему Светка белобрысая из параллельного нравится. Вот та красивая, ещё и отличница. А эта? Да смотреть не на что, третий сорт, и учится плохо. Ну как с такой жить? Какое к чёрту будущее если, она мечтает работать в ателье с её мамашей? Что за полёт мысли – портниха свадебных платьев? Дура! Всех достоинств – детская художественная школа. Нашла, чем гордиться. Вот Светка на юридический поступать собирается, это понятное дело. Просто Светка ему не давала, а Лариска дала. Может, и Светка бы дала, да как-то спросить боязно и подойти стрёмно... Вроде даже и не знаком официально, так, кивок-улыбочка при случайной встрече.
Началось всё из-за училки, тоже стервы. Классный руководитель, блин! Да сдается Толику, что о Ларискиных чувствах Александра Александровна, или Сан-Санна, Сана-Сюзана, а то и вовсе АА, давно догадывалась. И ведь как, сволочь, хитро всё подстроила, – оставила их наедине убирать класс перед Новым Годом. А Лариска, ведьма, так и тянулась, стоя на парте и развешивая новогодние украшения. И сапоги скинула, якобы столы не пачкать, и места повыше выбирала – посмотри, Толя, на мои трусики. Пришла бы в джинсах, может и делов то никаких не было. А тут нате, короткая юбка, мини-стриптиз среди зимы. Никто же её за язык не тянул, сама и в любви призналась, и целоваться полезла, и намекнула, что от дальнейшего не откажется.
Потом Толик встречался с Ларисой довольно часто, стыдное по началу дело оказалось сладко-притягивающим. Хвалился перед дружками, даже ревновал иногда. Правда, пропустив стакан крепленого вина или литру пива, свою столь обожаемую подругу, первой подарившую ему много чудных моментов неземного счастья, Толик называл просто – моя б...ь.
«Ненавижу! Б...ь!» – со вчерашнего вечера эти слова крутились в Толиковой голове с упорностью мантры буддистского монаха, разве, что звучали они отнюдь не отрешенно, а напротив, весьма эмоционально. А всё потому, что Лариска беременна. От кого? Да ясное дело, что от него. Разумеется, дружкам на всякий случай надо приврать чего-нибудь такого покруче. Надо рассказать, что трахалась она с первым встречным и поперечным.
Она, конечно, не трахалась. Она Толика любила. Да какая разница, он же у неё не первый. Раз до него кому-то давала, значит в натуре, б...ь! Правда зачем всем гнал пургу, что якобы сам ей целку сломал... Как бы не ляпнули на суде, или что там будет. Надо всем срочно сказать, что Толик всё всем врал, что не трахал он Лариску совсем. Хотя если ребёнок его, то какое это имеет значение... Сейчас такое вроде легко определяют. Вчера притащила, зараза, эту импортную палочку. Мол, посмотри, дорогой, я эту палочку у сестры стырила – тест на беременность. Час назад на неё пописяла – видишь крестик? Это залёт. Потом считали, сколько месячки не было. Вроде если и залетела, то совсем недавно. Два месяца назад течка у неё точно была, значит плодику от силы полтора.
А какая упрямая оказалась! Как долго умоляла её обнять. Плачет, тушь по щекам мажет, а сама всё в любви признаётся. Похоже, что на аборт она не собирается. Говорит, что рожать будет, хоть пока ничего никому не говорила. Толик ей благородно сказал, что пошлёт её на три весёлых буквы с её же ребенком. Своим ребенком? Не смеши, дорогая – моим ребёнком будет только тот, которого я сам захочу. Ему и на алименты наплевать, он мужик стойкий!
Господи, как противно дрожали её плечи после этих слов. Какие красные были глаза после долгого рёва. Тьфу, аж морда опухла! Потом опять полезла целоваться, стала хватать за член... Понятно, Толик такого не выдержал и вскоре драл её раком в кустиках по соседству с лавочкой. Но и этот половой акт (Толик зарёкся, что последний) его отношения к Ларисе не изменил. Сразу после оргазма в его голову вернулось прежнее: «Ненавижу! Б...ь!» Он застегнул штаны и резко повернулся, так что даже задел её мягкую голую задницу. Бросив крутое мужское «Всё!!!», Толян не оборачиваясь уверенно зашагал прочь.
Нет, определенно, из каждого безвыходного положения есть выход. С расстроенных чуств и последних денег Толян купил четыре бутылки пива. Сел на лавочку в соседнем дворе, очень уж ему не хотелось снова с Лариской встречаться. Она ведь будет его искать - это Толик как пить дать знал. Ладно, после драмы, что эта дура устроила, нужно нервишки успокоить, пивка попить.
Только открыл первую бутылку, как появился Сашка. Санёк - парень смирный и воспитанный, пива просить ни за что не будет. Шнурок у него развязался, вот и воткнул он свою лапу на ту же лавочку рядом с Толиковыми бутылками. А Толик вдруг исполнился такой крутизной и гордостью за себя. Вон он какой, невзирая на последствия, смело бабу послал! И захотелось ему с первым встречным-поперечным пережитым поделиться. «Пивка хочешь? Бери, не стесняйся!» И понеслась неспешная беседа.
Санёк послушал и сказал. Мол, знаешь, Толян, раз она на аборт не идёт, раскрути её на таблетки. Есть такая штука, пахикарпин называется. Уговори её залпом штуки три-четыре выпить, и твоим мучениям конец – никакого аборта не надо, всё само к вечеру выйдет. Га-ран-ти-ру-ю!!! Только смотри – там сосудистые ортостатические рефлексы нахер вырубает. Поэтому надо, чтоб после приёма девка вообще не суетилась. И ещё, достать эти «колёса» трудно – они группы А, на розовом бланке идут, как наркота.
Толик от счастья к Саньку чуть обниматься не полез. Название «пахикарпин» он записал Саниной ручкой прям на своей руке, а какие там чего-то рефлексы на хер... Да до них ли дело, когда, по Саниным, словам матка в камень сократится и выплюнет всё со свистом! Наверное из-за этих самых орто-кисло... или как там их. Ну а насчёт того, чтоб девка не суетилась... Чёрт его знает, что Санёк имел в виду, наверное, чтоб не дергалась, в смысле больше без истерик.
Задачка была решена очень просто. Через полчаса Толик рылся в семейной шкатулке. Денег там было рублей двести, всё червонцами. Толик отсчитал одиннадцать бумажек. Стольник за рецепт, десятка на аптеку. Пропажу денег предки, конечно засекут, и придется им сбрехать, что, мол, порвал в драке одному куртку... Драку начал сам, поэтому и заплатить пришлось, чтоб дело замять. Тогда и концы в воду, не станут же родоки рыпаться и искать приключений на жопу собственного сына. Довольный удачно сочиненной лапшой, Толя побежал к Митьку-Кухарычу.
Кухарыч был лет на пять старше Толика, но под армейский призыв не попадал вроде из-за какого-то не то гепатита, не то туберкулёза. Митёк-Кухарыч работал столяром-разнорабочим в городской больнице. Что-то там чинил, врезал замки, подкрашивал, подбеливал и стриг «розу». «Розой» назывался розовый рецептурный бланк, пригодный для выписки лекарств с наркотическим действием. Букет «роз» был заветной мечтой каждого наркомана и стоил бешеных денег. Вроде одна «роза» шла за стольник... А наивная администрация больницы никак не могла взять в толк, что держит на рабочем месте молодого человека при месячной ставке в 65 рублей. И как при такой бедности молодой человек умудряется носить дорогие дублёнки и ездить на новой машине.
Митёк-Кухарыч встретил Толика весьма холодно. Сказал, что на стольник может дать пять ампул морфина или восемь ампул омнопона, одну упаковку промедола или кетамина на выбор. Тогда Толик вкратце рассказал ему свою историю. Митёк-Кухарыч о пахикарпине не слышал. Недоверчиво и много раз он переспрашивал Толика, не цепляет ли эта штука, а если цепляет, то как? С кайфом, с тормозом, с глюками? Этого Толик не знал. Митёк-Кухарыч выразил громадное сомнение насчёт того, что это, доселе неизвестное снадобье, не долбит. Раз «роза», то долбить обязана, иначе чего ей делать на розовом бланке?
Митьку-Кухарычу стало интересно. Он угостил Толика какой-то импортной сигаретой, велел подождать, а сам трусцой побежал домой за фармакологическим справочником. Вернувшись через пять минут, Митёк-Кухарыч аж осунулся от разочарования. Эта гадость не цепляла абсолютно, но при этом шла на «розе»! «Из-за тебя, козлёнка, один цветок придётся портить» – злобно прошипел Митёк-Кухарыч. Явно, на морфине у него с одного бланка куда больше стольника выходило.
Из того же справочника он вытащил пустой рецептурный розовый бланк и размашистым почерком врача с двадцатилетним стажем выписал рецепт, проставив дозу по справочнику. Затем извлёк из кармана печати и аккуратно проставил их в нужных местах. Когда чернила просохли, он вручил бланк Толику. Посоветовал не мять, сложить вдвое, и отовариться в любой аптеке Выборгского района. Потом написал на одельном листочке короткую памятку – что нужно сказать, если в аптеке спросят «кому и зачем?». Толик поблагодарил и собрался уходить. Кухарыч положил тяжёлую руку ему на плечо, вроде как усаживая на место и сквозь зубы сказал вместо прощания: «Если узнаю, что отоварился в нашем районе, убью».
Толик - парень надёжный, он сразу побежал в дежурную аптеку Выборгского района, что была возле Финбана. Пожилая женщина с крайнем недоверием взяла красный рецепт из рук молодого человека. «Кому и зачем?» – спросила она, даже не заглянув в бумагу. Похоже, цвет рецепта говорил сам за себя. Собрав весь свой артистизм, Толик сделал постное лицо и заговорил спокойным голосом, как можно более обыденно, но в тоже время с лёгким придыханием, намекающем на откровенность. «Да я сам толком не знаю, то ли давление у неё какое-то особенное, какие-то там кровотечения, вроде с маткой что-то такое страшное, устали уже «Скорую» вызывать. Доктор вот это выписал и сказал ей лежать трупом. Помрёт скоро, наверное. В смысле тётка моя».
Глаза видавшего виды провизора удивлённо поползли поверх очков, что сидели на самом кончике её носа и казалось, вот-вот свалятся. История явно не походила на стандартный ответ «рак у дедушки, боли». Она стала внимательно читать рецепт. Потом схватилась за телефон и принялась куда-то звонить. Повесив трубку, хозяйка лекарственного царства, с виноватой улыбкой снова подошла к окошку:
- Молодой человек, у нас сейчас нет пахикарпина. Могу сделать только завтра к полудню. Советую вам сесть на любой автобус и проехать по Лебедева – через две остановки будет другая аптека. Я туда звонила, там есть пахикарпин. Они до семи, вы успеете. Такие вещи обычно по срочному, вы уж нас извините. Если будет там очередь, суньте рецепт и скажите, что Галина Николаевна с «Дежурки» вам уже звонила.
- Да, мне сказали, что срочно... – неуверенно пробормотал Толик, ибо такое искреннее участие многоопытной Галины Николаевны в судьбе его несуществующей тётушки явно сбивало с толку.
Автобуса Толик ждать не стал. Играть, так играть – хорошо после такого звонка ворваться запыхавшимся в тягучий, бальзамно-камфорный аптечный мир. Этаким контрастом показать искренность порыва! Вот и указанная аптека. Толик вбегает туда, как революционер, размахивающий розовой листовкой:
- Х-хх, х-хх, Галина Николаевна, х-хх, х-хх, тут вам...
Его рецепт берут без единого слова, и через мгновение на стекле прилавка появляется небольшая сине-золотистая коробочка явно импортного препарата. Коробочка пока остается в углу прилавка на стороне у провизора:
- Во вторую кассу, рубль одиннадцать, пожалуйста. По одной утром и вечером. Да и вашей тёте надо лежать не вставая...
- Я знаю!
Толик стал в коротенькую очередь. Его сердце учащённо билось, и не столько от недавнего бега, сколько от какой-то внезапно переполнившей его внутренней радости, что всё так быстро и успешно получилось. Толик чувствовал себя героем, способным пройти любые трудности и взять жизнь за рога. Наконец беленький квадратик чека наколот на иглу, и заветная упаковка надёжно уложена во внутренний карман, поближе к сердцу. Вот и всё, завтра дело за малым, и уж с этим Толик справится без проблем. В руке оставалось почти девять рублей. Толику был так приятен вечерний весенний воздух, и, смакуя каждый вдох, он не спеша побрёл к Финляндскому Вокзалу. В успехе мероприятия сомнений не было. Толик раскусил «розовую» тайну пахикарпина – это чтоб подпольных абортов не делали!
Рядом с Финбаном у метро лоточники торговали цветами. Толик замедлил шаг, затем остановился возле одного небритого южанина и выбрал хороший букет за девять рублей. Одиннадцать копеек ему простили. Толик с букетом растеряно встал у метро – пятака на турникет у него не было. Забыл в пылу. Но даже эта маленькая досада его совершенно не расстроила. Рядом стайкой проходили какие-то студентки. «Девушки, извините ради Бога, не могли бы вы мне дать пятачок? Забыл по глупости, а возвращаться не могу – на свидание опаздываю». Такое признание от молодого человека с цветами оживило девчонок. Наперебой посыпались необидные шутки и пятаки:
- Возьми два, назад-то ехать... Да бери, чтоб у подруги не выпрашивать!
Толик послушно взял монетки и исчез в толпе. Его сразу обволокла суета общественного транспорта. Кто-то цеплял за локоть, кто-то наступал на ногу. В то же время этих людей как бы нет, есть только собственные мысли о том, что завтра воскресенье и лишь первый этап операции. Если всё пойдет удачно, то второй этап будет в понедельник, а во вторник утром будет третий этап – проверка действия и окончательное сожжение мостов. Во вторник утром Толян уже будет свободным человеком без «генетического хвоста». Зайдя в свой подъезд, он спрятал букет под лестницей и пошёл спать. Пропажу денег предки еще не обнаружили, а после всех скитаний ужинать в их обществе совсем не хотелось.
Утром отец с матерью вышли на свой короткий моцион. По выходным они любили ритуально погулять с Кнопкой, маленькой гавкучей болонкой. Едва хлопнула дверь, как Толик сел за телефон. На счастье трубку взяла сама Лариска. «Привет, Ларис. Ты это... Короче, я это... Долго думал, ночь не спал. Нам надо встретиться. Прости меня. Я тебя люблю!» Почему-то сказать это заочно оказалось куда легче. Договорились, что она выйдет через час, и Толик будет её караулить у подъезда. Можно успеть прыгнуть под душ, быстро почистить зубы и подушиться папиным одеколоном. Потом Толик опять залез в родительскую шкатулку и вытащил ещё один червонец, теперь уже на культурные мероприятия.
Вот и знакомый подъезд. Лёгкая Ларискина фигурка моментально выпорхнула из дверей, едва он подошёл – похоже она караулила его у окна. Глаза девчонки наполнялись слезами, она всё ещё не могла поверить, что этот букет ей! «Ой, а цветы теперь куда?» Похоже, что Лариске ещё ни разу в жизни цветов не дарили. Толик пожал плечами, и полез по Ларискиным карманам в поисках платка. Лариска прижимала к себе то цветы, то Толика, а слезы всё текли и текли... Опять смазалась тушь, и платочек стал грязным и мокрым. Наконец Лариска чуть успокоилась и зашептала:
- Пошли ко мне. Отец на шабашке сегодня, кому-то там балкон стеклит, а мама на базар поехала. Часа два у нас точно есть!
Дома Лариса достала громадную хрустальную вазу. Эта ваза стояла высоко на шифоньере в окружении очень красивых кукол. Точнее, куклы были пластмассовые, дешёвые и самые обычные. Необычными были их одежды – все они были наряжены в красивые подвенечные платья, в малюсеньких коронках с затейливой фатой. Даже изящные кружевные туфельки умело скрывали гротескную пухлость кукольных ножек. Белоснежные одежды миниатюрных невест здорово выделялись над тёмным деревом шифоньера. Это Лариска с мамой баловались – пообшивали старых кукол, что остались с Ларискиного детства и детства Ларискиных знакомых. Девчонка водрузила вазу с букетом на телевизор, как на самое видное место в комнате.
- Толь, а что мне маме сказать? Спросит ведь, откуда цветы...
- А скажи как есть. Скажи, что Толик подарил!
Она опять заревела и бросилась к Толику с объятьями. Потом с видимым усилием отнялась от его тела и принялась закрывать шторы. В этой квартире тюль и занавески, покрывала, наволочки, накидочки, скатерти, салфетки – всё было самодельным и носило ярко выраженный свадебный характер. Толика эти белоснежные цветочки-завиточки-голубочки поначалу забавляли, а потом стали раздражать. Реминисценции с работы Ларискиной мамы ему казались верхом безвкусицы и мещанства. Хотя сейчас он об этом не думал.
Ларискино упругое тельце заходило под ним, и он даже не успел полностью снять джинсы. Так и влился в неё с болтающимися на одной ноге штанами. Впервые он был не конем-молчуном, а нежным влюбленным. Он склонялся к уху своей покорной девочки и тихо шептал: «Ларисонька, кисонька, лапушка, моя, моя, моя...» А Лариска лишь тихо выла в ответ, чуть наискось прикусив губу, и из глаз её уже в который раз бежали слезы блаженства и радости. Потом Лариска поскакала в ванну, Толик поплелся за ней ополоснуть свое хозяйство под краном. Он засунул руку за очередную свадебноподобную портьеру, где изысканная капроновая тюль с ручной вышивкой удачно скрывала простую клеенку, и перекрыл воду. Потом скомкал белых лебедей и отодвинул занавеску. Лариска стояла перед ним, такая маленькая, голая и беззащитная. Покрывая свою рубаху тёмными разводами капель, Толик прильнул к ней начал целовать Ларискино голое тело. Целовал он быстро-быстро, и так же быстро тараторил «люблю-люблю-люблю...»
Они оделись и пошли гулять на Неву, потом в какое-то скучное и дурацкое кино. Кино они не смотрели. Сидели себе на самом заднем ряду и тихо там целовались весь сеанс. Затем забрели в простенькое кафе и проели там почти все деньги. Домой решили идти пешком. Со скульптур Летнего Сада уже сняли деревянные «тулупы», за решеткой снова блистали Аполлоны и Афродиты, а не убогие будки, похожие на сельские туалеты. Они зашли в эту Мекку всех ленинградских влюбленных. Там Толик вдруг рухнул на одно колено и громко сказал:
- Лариса, вот тебе моя рука! И мое сердце!
Прохожие шарахнулись и захихикали. Как-то манерно и слишком театрально, не шутит ли? Лариска галантно взяла Толикову руку, и смущаясь назойливых зрителей, тихо ответила:
- Толя, а я согласна. Я тебя тоже люблю, ты ведь знаешь...
Толька вскочил, и как-то по-гусарски поклонился. Они ещё с минуту шли под ручку по алее, пока не наткнулись на первую попавшуюся свободную лавочку. Толик попросил его не перебивать и заговорил о свадьбе – свадьбу предстояло сыграть сразу после «Последнего звонка» в школе. Это ничего, он всё равно сумеет поступить в университет. Пусть будет трудно, но он подготовится. Лариске надо будет пойти к маме в ателье, потом она тоже сможет стать настоящим мастером подвенечного платья. Её зарплата плюс его стипендия, на двоих хватит! Но только на двоих... Не на троих. Да я понимаю, деды и бабки у нас молодые будут, помогут, никуда не денутся. Но ведь Толику учиться надо. Не получится это с ребенком. Вот курсе на третьем – тогда без проблем! Такой вот подход и называется планированием семьи. Ларискины глаза погрустнели:
-Я не пойду на аборт – сказала она похолодевшим голосом – я себе платье подвенечное уже давно придумала. Я его в альбоме нарисовала. Мама смотрела, кое-что подправила, и сказала, что сошьёт. Там фасон такой, что и с животом можно...
- Господи, Лариска! Да не надо на аборт! Я тебе завтра четыре таблетки дам. Ты их выпьешь. Если у тебя там ребёнок здоровый, то ничего не будет, а если какой урод – то его сам твой материнский организм отторгнет! А если не отторгнет – шей себе платье с животом!
- Нельзя беременным таблетки... Мне так мама говорила.
- Ой, Ларис, ну чего ты такая наивная! Вон твоя сестра импортную палочку, ну тот тест на беременность, за какие деньги покупала у валютчиков-спекулянтов? Ну пусть не за деньги, пусть ей мамкины клиенты в благодарность за платья подарили. Это не важно! Они-то всё равно такое за валюту или по переплате доставали. Важно, что импортный! Тебе вот охота ребёнка-урода? Нет! И мне не охота. Это специальные французские тест-таблетки – они только здоровых детей оставляют. Я у Гарика-валютчика доллары купил, а на них эти таблетки одному морячку специально для тебя заказывал! Да не бойся ты, они вроде как витамины, их в Америке и Европе всем школьницам раз в месяц дают, сам по «голосам» слышал. Ну чё ты, Лариска, такая необразованная.
-Ну если только один раз... – неуверенно согласилась Лариса.
На утро перед школой Толик дожидался Лариску у подъезда. Едва она вышла, как он схатил её и увлёк обратно в парадную, где зажал в объятьях и страстном поцелуе. Лариска что-то затараторила, что пора идти, а то они точно на алгебру опоздают. Толик не спеша открыл портфель и достал... бутылку молока. Он сунул бутылку в Ларискину руку, а затем быстро извлёк что-то из кармана. На протянутой руке лежали четыре белых овальных капсулы.
- Пей их быстро, одну за одной.
Толик всё рассчитал. Они пятнадцать минут будут идти в школу. Он постарается немного опоздать, и времени забежать в туалет у Лариски точно не останется. Значит, таблетки она не выблюет. Потом алгебра, сорок пять минут, – в той умной книжке про лекарства, какую читали с Митьком-Кухарычем, было написано, что всасывание в желудке в течение часа. Вот мы час и обеспечим!
До школы дошли без приключений. Едва ученики сели, как они оказались перед дверью класса. Глаза Сан-Сюзаны удивленно расширились, чего-чего, а увидеть Толика и Лариску вместе, да ещё и за ручку, она никак не ожидала. Кивком головы предложила пойти сесть на свои места. Даже не стала метать свои гневные речи по поводу опоздания. Опоздавших она не любила, и поэтому к ней опаздывали редко. У АА луче прогулять, чем опоздать.
Лариска сидела от Толика довольно далеко, через ряд. Хрупкая и маленькая, она никогда не вылезала с первых парт, а вот рослый Толик всегда сидел на «камчатке». Однако если подвинуться на нужную позицию, то между застывших голов одноклассников Лариску ему хорошо видно. Первую половину урока она что-то там писала в своей тетрадке, наклонялась к портфелю за линейкой и иногда грызла ручку. А вот потом... Потом минут на десять она застыла в полной неподвижности, а после её скрутило. Она положила руки на живот, а грудью опёрлась о парту.
Очкастая Алка Федорова, дебелая бабища, что из-за своего плохого зрения сидела прямо перед учительским столом всего через ряд от Лариски, сочувственно покачала головой. Потом небрежно швырнула на Ларискину парту какую-то конвалютку с таблетками. По серебристой фольге похоже, что баралгин, Толику мать такие давала от зубной боли. Любят бабы друг друга «от месячки» лечить. Лариса отрицательно помотала головой и передала таблетки назад Федоровой. Потом Лариса подняла руку и сконфуженным голосом произнесла:
- Александра Александровна, извините, я выйду.
Движение Ларисиной руки показалось Толику каким-то слабым. И вставала Лариса как-то медленно и излишне долго – уже весь класс вперил в неё глаза. Сан-Сюзана нервно подскочила к полускорченной Лариске и уставилась ей в лицо своими колючими рентгеновскими глазами. Затем АА заговорила привычным властным голосом:
- Немедля иди на первый этаж в медпункт! Сама дойдёшь, или пусть тебе Федорова поможет?
- Сама, сама. Спасибо, мне уже лучше.
По своей привычке закусив криво губы и стараясь выглядеть бодрой, Лариска вышла из класса. Математика на втором этаже, до медпунка один лестничный пролёт. На первой ступеньке с Лариской что-то случилось – в глазах не то внезапно потемнело, не то страшно посветлело, в ушах раздался нестерпимый звон, переходящий в высокочастотный писк, после чего её мышцы полностью ослабли, и она отключилась. Всё случилось так внезапно, за какие-то доли секунды, что Лариса не успела даже сесть на ступеньку – так и грохнулась на лестнице. Всё, что она успела, это лишь чуть-чуть развернуться, поэтому хоть и полетела она строго вниз, но удар о бетонный край пришёлся не в лицо, а за ухом.
Техничка Ивановна, что мыла вестибюль, услышала страшный хлюп с хрустом – очень характерный звук разбиваемого черепа. На её вопли прибежала медичка и АА, потом завуч, потом Крючок – трудовик, его мастерские на первом этаже рядом... Потом вообще все, кому не лень. Когда Лариску занесли в медпункт, она не дышала. Хотя она и на лестнице уже не дышала. «Скорая» приехала. Два больших дядьки с носилками, ящиком и каким-то аппаратом бегут в медпункт. Торчат там минут двадцать, потом один устало выходит перекурить. Появляются менты, начинают ходить вверх-вниз, чего-то мерять. Наконец Лариску несут на выход под белой простыней вперед ногами.
Толик это видит и ему страшно. Первый раз по-настоящему страшно. Нет, Лариска б...ь и её не жалко, но ведь впереди жизнь, институт... Надо молчать, молчать и молчать! Тогда ничего не будет. На переменке Толик запирается в туалетной кабинке и спускает оставшиеся таблетки в унитаз. Потом выходит на школьный двор, прячется за старой ёлкой и нервно прикуривает сигарету. Тут же сжигает коробочку и оставшуюся пустую конвалюту. Всё, следов нет. Ничего не знаю – будут менты чего спрашивать, скажу что трахать-трахал, но любил. Скажу, жениться хотел, а что беременная, от вас впервые слышу.
Прозектор Серега тронул меня за плечо:
- Шеф, там, похоже, токса с черепной травмой. По вашей части, вроде, может глянете? Габриэлян просит, его труп.
- Ладно, а что о теле у нас почитать есть? Не густо, писульки «Скорой» со слов уборщицы... Ну пошли, проведаем Габриэляна с его мадам.
Да-аа, похоже, токса налицо. В желудке четыре полупереварившиеся белые капсулы. Мозг и печень малокровны, а вены и артерии малого таза расширены до предела. Все пробы крови и других биожидкостей, ткани печени, сальника и, разумеется, желудочного содержимого он уже взял. Остатки капсулок лежат по отдельным пробиркам. Да я тут особо и не нужен, Габриэлян и сам дока, меня позвал больше из вежливости. Хотя, может чего ему от меня надо?
С головой всё ясно – на черепе громадный перелом, трещина проходит через основание. Та-аак, Велозиев круг, это серьёзно... Латеральный синус, ерунда... А вот и вклинение продолговатого мозга – ясно, это и есть непосредственная смерть. Теперь копнём на шажок в сторону. Что ещё интересного? О! Матка беременная, стенки сжавшиеся, плодное яйцо почти из зева вышло. Аборт в ходу.
- Слышь, Арсен. Распотроши это красиво, я пойду фотоаппарат принесу. Судя по перераспределению крови, похоже, грохнулась малолетка от ортостатического коллапса. Да плюс аборт... А на стенки матки посмотри! Короче, весьма напоминает отравление пахикарпином. Придётся труп с неделю в холодильнике подержать. Пробы я в ИВС* и в нашу токслабораторию** пошлю, случай не срочный, раньше не сделают.
Глаза Арсена Акоповича в мольбе уставились на меня:
- Анатолич, закончи ты. Мне надо с дочкой на гимнастику, а жена дежурит. Ну закончи, а? Долма с меня!
Я долму люблю, особенно ту, что Наира готовит. Я холостой, мне всегда жрать хочется, поэтому согласен. Поделил пробы, кое-что для верности закинул в жидкий азот. Раз столько работы подвалило, то можно не торопиться, теперь всё равно в общагу попаду поздно. Пойду-ка я покурю на улице, такой день хороший. Из прозекторского зала надо выходить осторожно. Хоть прозектура судебная, военная да режимная, никогда не знаешь, когда на родственников нарвешься. И как они умудряются всё узнать и сюда через КПП пробраться? Сейчас все вроде спокойно.
Я усаживаюсь за только что зазеленевшими кустами и с наслаждением прикуриваю беломорину. Через прозрачную салатную кисею однодневной листвы вижу серую ментовскую форму, а за ним балахонистый пиджак следака. Это не родственники, все свои, присаживайтесь, ребята, покурим. Начинаются стандартные вопросы, что нашёл, да что думаю. Вот что мне не нравится в их братии, то, что они готовы всем и вся устраивать допросы. Ну подождали бы чуть-чуть – получили бы официальный протокол предварительного заключения, а через недельку и окончательного. Я небрежно помахиваю вычурно согнутой папиросой, манерно пускаю дым, закидываю ногу за ногу. Рисуюсь немного перед следствием. Да, мол, чего там искать – пока стопроцентно утверждать юридического права не имею, так как результаты анализов не получил, но, похоже, дело ясное – отравление пахикарпином при попытке неудачного медикаментозного криминального аборта.
Следак достает записную книжку и просит написать название лекарства по-латыни и по-русски. Я пишу. Краем глаза замечаю, что к нам подходит какая-то женщина. Почему-то мне кажется, что это Николаевна, следачка с «железки». Наверное, идёт по поводу того алкаша на четвертом столе, что вчера ночью поцеловался с электричкой. Дописал, поднимаю лицо. Нет, не Николаевна.
Красные сухие глаза, чёрная шаль на плечах, руки бессмысленно теребят какой-то детский альбом для рисования с выглядывающим из него белым бутафорским цветком из тюля с блестками. Да, влип. Это МАТЬ, и судя по возрасту, это ЕЁ мать. Я нервно швыряю окурок и торопливо встаю. Конечно, от матери много чего полезного можно узнать, да только пусть с этим следователи возятся. А у меня здоровье не железное. Я вон и работу выбрал, где даже «больные» не жалуются. Однако быстро слинять не получилось. Она меня взяла ЗА РУКУ. Никогда ИХ родственники не берут НАС за руку. Мать заговорила, вроде бы по делу и вроде бы в пустоту:
- Когда мне отдадут Ларису? Она платье себе придумала. Красивое, подвенечное. Не знаю, успею ли...
Мать отпускает меня и открывает альбом, я машинально прячу освободившуюся руку за спину. Мне неудобно, но интересно, я стою и смотрю альбом. На первой странице нарисована невеста в красивом наряде. Мать листает дальше, это бант, это шлейф, это фата...
- Думаю, что успеете. Нам не менее семи дней на экспертизу потребуется. Да вы не волнуйтесь, у нас хороший холодильник...
Похоже, про холодильник я зря. Дочь всё же. На моё спасение со скамейки поднимается следак с дежурными извинениями, пониманиями, успокоениями и просьбой пары вопросов. Путь к отступлению открыт. Быстрыми шагами я скрываюсь в своей надежной крепости-прозектуре и сразу задвигаю засов. Совершенно необходимая вещь при наличии родственников во дворе. Прохожу секционную, походя бросаю пару слов Лариске – вот и мама твоя пришла, а мне, милая, ещё с тобой работы...
Тьфу, чёрт! Ох, и вредное это дело, с роднёй общаться – от такого уже с трупами говорить начинаем. Не зря судмеэкспертиза среди всех медицинских специальностей лидирует по алкоголизму. И туберкулёзу. С последним понятно – даже фтизиатры у своих чахоточных лёгкие не режут. А вот по алкоголизму... Это от близких, сто процентов! Прячешься, прячешься от чужого горя, а оно нет, да и зацепит. Прямо как туберкулёзная микобактерия. Будь я большой начальник, то я бы эти две хвори в официальную профпатологию записал. А чё? У шахтёров силикоз***-антракоз****, у экспертов туберкулёз-алкоголизм! Тогда бы нашему брату, из тех, кто не выдерживает и спивается, молоко бы давали да компенсации платили.
Поднимаюсь на второй этаж и из-за шторы, тихо, по-шпионски, смотрю в окно. Там следак беседует с матерью. Похоже, от неё сейчас многого не добиться. Опять страшно захотелось закурить. Сел за стол, закурил. В ординаторской никого, и я ловлю себя на мысли, что я вроде как от взгляда матери прячусь. Глупость какая. К посторонней смерти я привык, она меня не трогает. Почти.
Возвращается следователь, надо идти всё доделать побыстрее. Следак покрутился вокруг трупа. Да ему здесь и особо смотреть нечего. Ну тыкнул ему пинцетом на полнокровные вены, он что поймёт? Спрашивает моё мнение про лекарство. А чего тут думать, препарат группы А и сравнительно редкий. Если брали в аптеке, то найти легко – звони в городское Аптекоуправление, в учётно-рецептурный отдел. Но это, конечно, если недавно брали... Если есть описание подозреваемого и свежий рецепт, езжай и спроси провизора, потом делай очку, если провизор тебе чего похожее на твоего подозреваемого опишет. Не поленишься, посадишь гада раньше, чем мои анализы придут. Мне ли тебя учить, моё дело вот – мясо...
Я отодрал кусок светло-голубой клеёнки и красиво расположил матку. Разрезал, как художник, чтобы показать аборт в ходу. Притащил новую камеру с навороченной импротной вспышкой и сфотографировал этот натюрморт. Затем отобрал немного биоматериала плода, на случай если придется устанавливать отцовство. Что ещё мне пригодится? Ничего. Я швырнул матку в глубину пустого распахнутого тела, а она, прыгнув мячиком под рёбрами, улетела куда-то к горлу. Да какая разница, куда. Следом кинул сердце и мозг, а потом сверху завалил остальной требухой со столика. Рядом возник Серёга со здоровым иглодержателем и толстой чёрной ниткой.
- Всё, Сереж, ушивай. Улыбается она не красиво... Какой-то голливудский оскал. Заклей ей губы цианоакрилатом. И отмой её хорошо. Чтоб ни пятнышка! На ней будет очень красивое подвенечное платье.
___________
* Институт Высокомоллекулярных Соединений – лучшая лабораторная база Питера того времени
** Лаборатория судебной токсикологии, обязательное подразделение Бюро СМЭ
*** хроническое заболевание лёгких от длительного воздействия шахтной пыли (мелких частиц кварца)
**** подобное же профессиональное заболевание от угольной пыли
© А. Ломачинский